Мама, так надо, урезонила Соня. Тот, что говорил со мной, ушел за носилками, тогда второй подошел ко мне и справился о самочувствии. Нормально, сказал я. Соня, должно быть, предупредила его про плечо, потому что он схватился за него и нажал. Медбрат принес носилки, они положили меня на них и подняли. Они занесли меня на веранду, потом в спальню. Соня шла впереди и показывала дорогу. Они переложили меня на кровать и, все ушли, вместе с Соней. Чуть попозже она вернулась. Я еду с мамой в госпиталь, сказала она. Ладно, сказал я. Тебе ничего не нужно? — сказала она. Нет, сказал я. Она ушла. Я не собирался отвечать односложно, на самом деле не собирался, я понимал, что мать тоже в ней нуждается.

Вскоре по дому расползлась тишина. Я лежал, вперившись в одну точку, и видел бескрайний пустынный ландшафт — смотреть на него было больно: нескладный пустырь без конца и без края, который выстлал во мне все закоулки и теперь укутывал меня снаружи. Я открыл глаза, чтобы сморгнуть видение, но я так устал, что глаза слиплись опять. Все из-за лекарства. Я не боюсь, сказал я громко, просто чтобы что-нибудь сказать. Так я повторил это несколько раз. А больше я ничего не помню.

Проснулся я в сумерках. Гардины были задернуты, будильник показывал половину пятого. Дверь спальни приоткрыта, в зазор падает свет. На столике у кровати приготовлена бутылка воды, горшок поставлен так, чтобы я смог дотянуться до него здоровой рукой. Никаких уважительных причин будить Соню. Я включил свет и начал читать «Мегрэ и покойницу», оставленных для меня Соней. Вскоре я проголодался, но звать Соню было еще рано. Я стал читать дальше. К тому времени, как стрелки будильника доползли до половины седьмого, я потерял терпение и накопил досаду. На Сонином месте можно было догадаться намазать мне пару бутербродов, она же понимала, что я проснусь посреди ночи. Я лежал и вслушивался, но в доме было тихо. Я представил себе Соню, и во мне проснулся голод иного рода. Я видел ее отчетливее, чем мне довелось в жизни, и я не гнал от себя видения.