Она изменяла тогда в первый раз. «Правда», – сказал Он, целуя ее в легкость ресниц. Она бросила мужа и жила у него со своей маленькой дочкой. А потом Он понял однажды, что не любит ее. Нет, он не лгал, он хотел полюбить ее, но так и не смог… Чужая жена и ее малышка. Да нет, ее муж здесь ни при чем. Она работала на кружевной фабрике, он как-то пришел к ней с ее дочкой, и они нарядили девочку в чужие кружева, а когда раздевали опять, малышка заплакала… В тот вечер, когда Он купил портвейн и понял, что больше не вернется, она держала девочку на руках, покачиваясь в такт музыке. Женщина не знала, что Он стоит в дверях и смотрит на их танец. А девочка положила голову ей на плечо и смотрела на него, не отрываясь. Она сосала соску и смотрела на него, а женщина танцевала спиной к Ону и смотрела на шторы. А когда повернулась, то не сказала ничего, потому что все поняла, и даже не отвернулась опять, а просто отвела взгляд. Спина девочки. Маленькие обнаженные икры. Галоши. Они забыли тапочки в квартире ее бывшего мужа, и девочка ходила в галошах. Он слушал, как девочка подсасывает и молчит, а потом подсасывает опять. «Я сейчас вернусь», – сказал Он. Билет в кино было купить легко.

– Я знал, что ты придешь, – сказал, отвалившись от пара плиты, повар. – Ты не мог не прийти.

Плоские замороженные туши быков, их сбрасывали в люк, словно дощатые щиты. Блеск огромного начищенного котла.

– С чего ты взял, что я не мог не прийти?

– У тебя были такие глаза, – засмеялся повар.

– Какие «такие»?

– У всех у вас такие глаза, – сказала, наклоняясь над котлом, посудомойка, – Пидарасы.

– Баба Маша, не шуми, – прикрикнул на нее повар. – А то чаем обварю.

– Во-во, – сказала посудомойка, перегибаясь обратно в котел, так, что на ее белых блестящих ляжках стали видны низкие мужские сатиновые трусы. – Себя лучше и обвари.

– Вот мы тебя, баба Маша, – сказал, гогоча, повар. – Твой дед и ахнуть не успеет.