Мистер Шульц взглянул на меня, неожиданно раздвинул губы, обнажив ряд белых зубов, его лицо, всегда грубо вытесанное, размягчилось в улыбку – щедрую улыбку, вызванную положительной реакцией на явление народу меня, родимого.

– А вот и человек-невидимка! – пошутил он.

Я, честно говоря, порядком струхнул от его комментария. Впечатление было, что я находился в церкви и икона заговорила. Но, несмотря на страх, я улыбнулся в ответ. Радость заполнила мою мальчишечью грудь; благодарность Богу за то, что он дал пережить мне этот момент. Слава богу, моя собственная жизни не планировалась быть прерванной.

– Ирвинг, глянь! – сказал мистер Шульц, – Ребенок присоединился к нашему путешествию. Любишь морские прогулки?

– Еще не знаю, – ответил я правду и не понял, почему мой ответ оказался таким смешным.

Мистер Шульц громко расхохотался. Трубно, совершенно некстати для скорой смерти одного из присутствующих. Мины двух других более соответствовали моменту.

А о голосе мистера Шульца надо сказать особо: в грубом мужском превосходстве его натуры над остальными людьми голос играл не последнюю роль. Не то, чтобы звуки речи были всегда раскатисты и громки, нет, сам голос являлся ощутимым фактом действительности. Он выходил из горла гармонично и гулко, сочетая в себе мощь разной инструментовки, низкие и высокие тона. Гортань, казалось, была независимой от чего бы то ни было в производстве речи. В рождении голоса участвовали еще грудь и нос, поэтому результат был потрясающим – звучащий баритон мгновенно заставлял прислушиваться и слушать. Хотелось иметь такой же голос. В общем, он, емкий и мужицкий, царапал слух только в двух случаях – или когда босс гневался, или когда смеялся. Его смех мне не нравился. А может он не нравился потому, что мистер Шульц своим замечанием указал на мою ловкость – ведь я незаметно присоединился к обществу умных людей за счет Бо, который должен был умереть.