Когда оказались на заснеженной площадке, я посчитал, что следующий ход – мой, и ударил его в лицо. Падая, он свалил меня, потянув за куртку, мы стали бороться, не забывая кулаки. Силы были примерно равными – он на двадцать лет моложе, я – настолько же матерее, да и выпили мы, в общем-то, одинаково. Левой рукой обхватив шею, он методично бил меня правой по затылку. Я бил, куда попало, но понятно, его удары фиксировались мною объективнее. Следующие четверть минуты мы отдыхали, набираясь кислорода, затем он запустил большой палец мне в рот и стал его раздирать. Ход был правильным, но технически неосвоенным, и мне удалось зажать палец резцами. Поняв, что перекусить его не получится, я выдавил:

– Дурак, откушу же палец. Давай ничью, а?

Он продолжал осатанело долбить мой затылок. Я вцепился зубами в основание большого пальца. Но кожа натиску не поддалась, не помогли и слова деда, хорошо запомненные в детстве:

– Зубы в драке это вещь – в подвале Буды, в рукопашной схватке, я прокусил шейную артерию здоровенного эсесовца, и он проиграл.

Тут мой большой палец ткнулся, наконец, в уязвимое место. Глаз. Я даванул, предварительно вспомнив (от удара коленом в промежность), что в результате схватки в венгерском подвале дед навсегда потерял интерес к женщинам. Глаз подался как перезрелая виноградина. Надавил снова. Понял: еще чуть-чуть и ему конец. Всему конец.

Испугавшись цене победы, я просипел:

– Дурак, давай ничью? Я ж выдавлю.

Он задумался, то есть перестал бить меня по голове. Сказал буднично:

– Давай ничью.

– Честно?

– Честно.

Потом мы лежали на снегу и глядели в небо, смурно смотревшее сквозь черную решетку ветвей. Встали. Нашли шапки. Нахлобучили. Прошли на Спасскую, к гробнице РЖД. Договорились, что ничего не было. Пожали вяло руки и разошлись. В электричке дал девочке сто рублей – она смотрела, странно округлив глаза.

Дома разделся, что-то съел. Подойдя к постели, в нее упал – от сотрясения мозга это бывает.