В то пасхальное воскресенье мать вдруг забрала себе в голову, что игра на деньги прямиком доведет меня до беды и загробных мук и что пора принимать меры. А право, было бы лучше оставить меня в покое.

Какой был день! С утра я играл в кункен

Сияние вокруг разливалось ослепительное. Помню, в какой тишине летела бита, с каким плеском разбивалась казна, какой вопль покрывал выкрики судьи: «Орел! Решка!» Еще лучше помню, как божественно хрустела в руке пачка долларов и фунтов. В тот день я взял пятьдесят фунтов! «Сейчас я им покажу класс», – сказал я Пафферу. Но вышел сонный дылда, какой-то ипподромный жучок из Ньюкасла, и в десяток хороших бросков разделался со мной. Мы уползли домой, вспоминая уплывшее богатство.

Мать сразу все поняла.

– Продулся! Когда ты поумнеешь?

– У меня еще есть шиллинг. Продержусь.

– Это тебе на завтра. А уж сегодня обойдешься без кино… Я удивленно уставился на нее: она терпеть не могла, что в воскресенье я хожу в кино, и вдруг говорит такое без всякой радости.

– Как-нибудь переживу, – сказал я.

– Может, пойдешь со мной в церковь?

– Чего?! – Я даже задохнулся от потрясения. – Чтобы слушать гнусавый треп старого козла? Ты, мамочка, шутишь.

– У капеллы сегодня специальная программа, – улещала она, зная, как я люблю хорошую музыку. Но я не дрогнул.

– Нет, мам, я из этого вырос.

Мне было всего шестнадцать, и другой бы рассмеялся, но мать даже не улыбнулась. Самым обычным тоном она поинтересовалась:

– И уже стесняешься сесть рядом с матерью, да?

– Да нет, мам, – сказал я. – Просто я договорился немного погулять с Паффером Джонсоном.

– Так возьми его с собой. Сядете на хоры. На пожертвование я вам дам.

Я навострил уши, но постарался не выдать своего интереса.

– Нет, мам, спасибо.

Закрывшись газетой, я приготовился продать себя подороже. И тут забрезжила настоящая цена.