– А мои полдюжины?

– Эти само собой, – успокоила она. – И мелочь на пожертвования тебе и Пафферу.

Я не продешевил. На пожертвование нам каждому дали по три пенса. Два пенса мы пустили на сигареты, по пенсу положили в церкви на блюдо, и еще осталось два пенса на ставки. Совсем неплохо. От службы я ничего не запомнил. Я все время думал про тройку «особых» и какие победы меня ожидают.

Когда в тот вечер я уходил к себе, мать осталась одна терпеть отца: он, конечно, был выпивши, потому что в трезвом виде обычно помалкивал. Перед лестницей я помедлил, засмотревшись на три свежих яйца, уже выложенных на стол. Перехватив мой взгляд, мать утвердительно кивнула головой. Наверное, я пролежал не один час, отец все бубнил, и даже сквозь сон я различал его голос, а когда утром спустился, то своей тройки не нашел. Я сунулся в кладовку – миска была пустая. Тогда еле слышно донесся материн шепот: «Я их спрятала от греха – ты знаешь своих братьев. Задержись после завтрака, мы их испытаем».

Как только братцы выкатились из дому, она выложила передо мной мою тройку. Яйца были красные как огонь, с легким мраморным отливом. Только на битках никому не будет дела до их красоты. Мать прочла мои мысли и вытащила полдюжины, с какими я обычно ходил на битки.

– Попробуем! – сказала она повеселевшим голосом. – Ставлю против твоего «особого».

Она зажала в руке яйцо и подставила его широким концом. Я тюкнул, и с первого раза то раскололось. Теперь была ее очередь; я выставил свое красное «особое» острым концом. Мать ударила, но треснуло опять ее яйцо. Все больше распаляясь, мы продолжали испытывать те полдюжины, но результат был тот же, и скоро все шесть были разбиты, а мой красный биток уцелел.

– Мам, как они такие получаются? – спросил я.

– Это мой секрет, сынок, его нельзя выдавать. Я стал рассовывать яйца по карманам.

– Дэнни, сынок, – сказала она, и ее голос насторожил меня. – Ты хороший мальчик.