Раньше я ничего не слышал. И не понимал. Когда приходил на кладбище, то скучал и недоумевал, слушая, как взрослые разговаривают с крестами или памятниками, поглаживают траву, как волосы, наливают воды в плошку и все рассказывают, рассказывают. Что с кем случилось, кто женился, у кого родилась дочь. А кто и преставился, так вы, наверно, свиделись уже…

Когда в Москве хоронили Илью, я не смог приехать. Все произошло быстро. Его тело доставили из Англии, из хосписа, в котором его не стало. Друг, бывший с ним до конца, утверждал, что Илья принял перед смертью ислам. Вдова и какие-то еще люди настаивали на христианском обряде. Похороны были гражданскими.

Я приехал в Москву через несколько дней. Позвонил бывшей сотруднице закрытого издательства Ильи. Она рассказала, на каком кладбище и как найти могилу.

Это было зимой, землю покрывал густой и глубокий снег. И на могиле был снег. Снег и венки. Кусок арматуры и табличка. Памятника не было. Памятник не ставят сразу. Сначала гроб с трупом должны сгнить и провалиться, могила — осесть. Только потом ставят памятник, чтобы его не покосило. Так делают всегда. Люди практичны, даже своих мертвых обустраивают наверняка.

Я встал в снег, положил две гвоздики к засыпанным снегом венкам. Потом достал из кармана пальто две чекушки водки. Открыл обе. Одну поставил у могилки — не знаю, Илья, может, если ты принял такую веру, тебе нельзя пить водку? С другой стороны, тебе уже все можно. А я по-любому выпью. С тобой и за тебя.

Я отхлебнул сразу на четверть и закусил глотком холодного воздуха.

Так вот, что я хотел тебе сказать, Илья, когда ты лежал в хосписе, я очень хотел позвонить, правда!.. Каждый день думал — позвоню сегодня!

Так я и сам не заметил, как стал разговаривать с могилой, как никогда не делал раньше, не умел. Не понимал и не слышал. Потому что был далеко, наверное. Теперь я гораздо ближе, теперь слышу.