– Но я никогда ни о чем не мечтал. Мечтал и фантазировал ты, а я был только исполнителем твоих фантазий. Я не жил для себя.

– Тебе грустно, что все так получилось? Ты хотел бы поменяться местами?

– Повторяю: я не жил, как живут обычно. Поэтому я не знаю, что значит грустить.

– Теперь будешь знать.

– Почему так?..

– Сегодня девятый день. Мне можно навестить прежнюю жизнь, и я решил немного побыть с тобой. Скоро ты снова останешься один в этой жизни – и тогда узнаешь грусть. Это чувство одинокое, брат. Остаться наедине со своей совестью – это и есть то самое, что называется грустью. Свирепая штука, скажу тебе.

– А если совесть чиста?

– Такого ни у кого не бывает.

Мы еще немного поговорили, с любопытством приглядываясь друг к другу. Не знаю, каким предстал перед ним я, остающийся “в этой жизни” один, без своего близнеца, он же, предстоящий передо мной в последний раз, прежде чем уйти навсегда,- куда? мы не знаем этого и никогда не будем знать,- выглядел на девятый день после своей смерти совершенно неузнаваемым. При встрече в гостинице “Минск” это был сероглазый, с прищуром, настороженный человек, скорее блондин, нежели шатен. Теперь же передо мной находился мужчина средних лет с темными и добрыми глазами, улыбчивый и спокойный. Очевидно, он и на самом деле воспользовался той свободой, которой владел я на протяжении всего существования – не иметь своего обличия и собственного времени жизни, поэтому иметь любое чужое обличие и существовать с ним в любом отрезке времени, если, конечно, само время существует, господа, и располагается в пространстве в виде нескончаемой извилистой линии.

– Итак, девять дней назад ты пришел и застрелил меня, брат.

– Нет. Нет! Сегодня ты должен узнать правду. Нет!

– Тогда кто?

– Этого я не знаю.

Затем тот из нас, который прилетел на параплане и был в красивом летном комбинезоне, в кожаном шлеме, чем-то очень похожий на романтического Антуана де Сент-Экзюпери, остался один на вершине безымянной горы, посреди самого неприступного района Швейцарских Альп.