— Или начинают затыкать трубу от нечего делать.

— Ну да.

Оба рассмеялись.

— Сделали что-то одно и от этого переходят к другому.

— Да.

— Похоже на правду, — сказал Карл и, открыв дверцу, погрузил свое массивное тело в кабину пикапа. Он посмотрел на хозяина через боковое окно: — История моей жизни, — сказал он и засмеялся. — Знаете, я начинал учителем.

— Я помню.

— Потом влюбился в цемент. Не успел оглянуться — и уже ворочаю камни по всей округе.

Хозяин засмеялся. Карл отъехал и помахал рукой за задним окном. В кузове пикапа подрагивали две меховые тушки.

Человек вернулся к пруду. Пруд снова был его, никем не потревоженный. Лунный свет растекался по безмолвной глади, как белесая мазь. Завтра надо будет вынуть мусор из трубы и позвать кого-нибудь с экскаватором, чтобы вытащил хатку из цепкого ила.

Он сел на деревянную скамью, которую сам вкопал много лет назад перед песчаным пляжиком, — здесь они всегда купались. Слышно было, как журчит вода в трубе, цедясь сквозь набитый туда мусор.

Что было на уме у животного? Этот вопрос раздражал, как заусеница. И есть ли у животного ум? Или же ему просто звук мешал? А если есть ум, бобр должен был предвидеть будущее. У него могло быть приятное чувство, чувство, что он чего-то достиг, заткнув трубу, и представление о том, что в результате его работы вода поднимется.

Но какая же глупая, бесполезная работа! И вроде бы она противоречит экономии Природы, не допускающей глупостей, так же, как, скажем, священник, раввин, или президент, или папа. Эти названные не отрываются от дел, чтобы сбацать чечетку или посвистеть. Природа серьезна, думал он, природа не шутит, не иронизирует. Ведь пруд уже был, и достаточно глубокий.