Он постоял под навесом у подъезда дома на Сентрал-Парк Вест, вдыхая ледяной утренний воздух, и пытаясь убедить себя, что наслаждается. Он не любил рано вставать, если в этом не было необходимости, но он стольким людям рассказывал о своих утренних пробежках, и насколько лучше стал себя чувствовать, что теперь полагал себя обязанным так поступать.

Хотел бы он, чтобы эта идея никогда не приходила ему в голову – потом он подумал, что теперь спортивные брюки стали слишком узки ему в поясе, глубоко вздохнул, сделал несколько приседаний, чтобы размяться, и заметил, что швейцар с любопытством наблюдает за ним из натопленного вестибюля. Патнэм помахал ему – он гордился, что со всеми поддерживает хорошие отношения, – несколько секунд бежал на месте, дабы показать, что он занят делом, затем двинулся к таверне Грина, откуда обычно начинал свою пробежку.

Он свернул за угол, улыбнулся, миновав женщину, прогуливавшую собак, пунктуальную, как обычно, с полдесятком лабрадоров и золотистых ретриверов, и напомнил себе, как делал это каждый день, что с нее можно было сделать отличный снимок, потом задержался на 6-й улице, ожидая у светофора. Глянул на заголовки "Нью-Йорк Таймс" за стеклянным окошком газетного киоска-автомата на углу, собираясь перебежать улицу, когда зажжется зеленый свет, и окаменел.

Он наклонился, чтобы разглядеть первую полосу. Стекло было грязным, и кто-то уже нацарапал на нем фломастером: "Уберите богачей с наших загривков", но все же можно было распознать, что на него глядит знакомое лицо отца, сияя улыбкой, которая, как верили многие люди годы назад, способна была привести его в Белый Дом, если бы он достаточно этого захотел.

В те дни фотография обычно сопровождалась статьями о Фонде Баннермэна в разделе "Искусство и досуг". Но теперь Пат (так Патмэна называли в семье) знал лишь одну причину, по которой фотография могла появиться на первой полосе.