Хотя на сей раз она получила приглашение заранее, все выглядело так, словно ее опять позвали внезапно и она ужасно спешила. Она села между Беком и Петровым, слегка запыхавшись, но по-прежнему излучая неуловимое тепло ума и благородства.

– Вера, Вера, – сказал Петров.

– Вы слишком торопитесь, – сказал Бек.

– Нет, не слишком, – ответила она.

Петров заказал ей коньяку и продолжал обсуждать с Беком современных французских романистов.

– Выкрутасы, – говорил Петров. – Художественные выкрутасы, но все же выкрутасы, ничего общего с жизнью, слишком много словесной нервозности. Что скажете?

– Звучит как эпиграмма, – сказал Бек.

– Среди них только по отношению к двоим я не испытываю таких чувств – это Клод Симон

– Нет.

– Натали Саррот

– Вы встречались?

– В Париже я слышала ее выступление. После этого подали кофе. Мне понравились ее рассуждения о… как бы это сказать?… О маленьких движениях сердца. – Она бережно отмерила щепотку пространства и улыбнулась сама себе, не замечая Бека.

– Причуды, фокусы, – сказал Петров. – Вот у Беккета я этого не чувствую – в низкой форме, хотите верьте, хотите нет, всегда есть человечное содержание.

Бек почувствовал обязанность развить тему, спросить о театре абсурда в Болгарии, об абстрактной живописи (то и другое служило мерилом «прогрессивности»; в России их не было и в помине; в Румынии – немного, в Чехословакии – в изобилии). Бек хотел ниспровергнуть Петрова. Но вместо этого он спросил ее:

– Материнские чувства?

Вера объяснила, осторожно формуя руками воздух, как бы сглаживая свои острые, угловатые слова:

– После ее выступления мы поговорили.

– По-французски?

– И по-русски.

– Она знает русский?