— Смотрите. А то спать ложусь.

Скамейка под уличной сиренью, на которую мы с Иванычем пересели, шаткая. Но обзор с нее ничуть не хуже... Хотя и вполоборота, виден фасад и весь левый бок (левый фланг) дома Сусековых. Панорама... Как заснувший вражеский лагерь.

Окна к ночи прочитывались легко... У Бориса и красивой Вики темно (уже легли).

Темно у ее стариков. (Викины старики ложатся раньше всех.)

Темна и кухня...

И только у красноносой тети теплился ночничок. «Читает», — буркнул Иваныч. Похоже, что и правда бедной женщине взаперти навязывали книгу за книгой. (Нет, нет, это не телевизор. Это именно чтение... Окна все расскажут.) Как-то поутру ей несли (мы приметили) целую связку чтива. Несомненно же с умыслом... Вперед, Глебовна! Читай и читай очередную постылую книжонку. Чтобы забыться.

Уже с утра мы отмечали темные круги под ее глазами. (Едва она мелькала в окне... Не только же ее нос.) И какие набрякшие круги! И скучный взгляд. Может, она попросту больна?..

Ко мне, недоверчивому, Петр Иваныч в ту же субботу подвел заикающегося типа, что жил у самой станции. Заика будто бы неплохо знал все семейство Сусековых... Знал не по нынешней дачной, а еще по московской жизни.

— Вот он тебе подтвердит про ее нос. Любит, любит она винишко!.. Пьет.

И заика кивнул:

— К-к-как губка.

Во тьме, вечером — и по-тихому — пробраться в дом! К ней!.. Когда светит только единственное ее окошко... Во всяком приманчивом плане есть фишка: ее и тычут пальцем вперед. У нас главенствовала бутылка, которую Глебовне надо показать чуть ли не с порога. Дать ей понять сразу. Как только войдешь к ней в комнату (и как только она отложит в сторонку читаемую книгу и подымет на вошедшего глаза). Поздороваться, конечно. Извиниться, конечно. И как бы случайно встряхнуть, чтоб в бутылке булькнуло. Звук — это важно. Звук пробивает подсознание.

Я, правда, опять высказал свое сомнение — есть, мол, название: болезнь сосудов носа... На латыни.