Ибо все я делаю не только для осознания собственной жизни, но и для забавы света. Приступаю я к работе всегда в подавленном состоянии, но стоит мне только коснуться пером бумаги, как первая же буква немедленно становится похожей на смешливую рожицу и я начинаю ее разглядывать с удивительным для себя приятием. Потом рядом с ней появляется еще одна буква, а с ней и другая рожица.

Вот так – от рожицы к рожице – и получается послание, веселящее душу.

* * *

Грядет весенний призыв. К нему готовятся обе стороны – и те, кто ловит, и те, кого ловят. Отдельно готовятся солдатские матери.

Ох уж эти матери! Они кормили, растили, за ручку водили, через дорогу и в театр, а потом то, что вырастили, надо отдать – как тут не вспомнить одну большую общую мать?

Я бы поставил на Руси памятник солдатской матери.

Я бы поставил памятник ее терпению. Она – что Русь сама – все стерпит, снесет, сдюжит.

И почему у нас все время надо терпеть и сдюживать?

А потому что крепостное право. Вот как закрепостила Екатерина Великая крестьянина на Руси, так и тянется – все в одну топку.

Сейчас будут грести больных, косых, глухонемых. Не хватает. Два раза в год России не хватает. Поэтому – и студентов, и алкоголиков, и умных, и глупых, и очкариков, и преступников.

В один большой котел. Только чтоб паровоз двигался. И венские стулья, и дрова почерневшие.

Чтоб, значит, поярче.

А, простите, заменить паровоз с топкой на что-то более современное не пробовали?

Пробовали. Меняем. Меняем, меняем, меняем. Каждый год идет реформа. Одежда от Юдашкина.

Одежда будет от Юдашкина, а снизу– кирзовые сапоги. Без паровоза никак.

Сейчас у нас в армии каждый третий – офицер, и все последние войны показали, что это не армия. Это что-то другое, потому что как до дела, так самолеты не летают, танки глохнут, а восемнадцатилетние как бараны бегут на штурм.