— Я, которая я, здесь, или не здесь, сдавлена, или придавлена, тяжестью, или ничем. Выйди, большое облако, освободи от ужаса, дай мне выдержать миг мой, смерть — это не жизнь. Я отойду, отойду, отойду. Я вернусь, подавлюсь, придавлюсь. Я злюсь, в о мне грусть, я — Чернусь? Гусь? Теть Дусь? Вкусный соленый груздь? Кто я?

Кто я? Кто я?

Ответ существовал:

— Вот, теперь ты вышел из борений, увидишь себя вверху, как на ладони, как персонажа стихотворений. Наблюдай, а потом — ух! ух!

Дальше будет истина и свобода.

Сверху появилось нечто, и потом возникло совершенно четкое мое лицо — Инессы Шкляр. Шкляр, наблюдающая Шкляр. Врач теребит сосок, вводит какой-то провод, моя блевотина, милиционер. Скрипит ребро, синий лик. Ай, верните меня, вот сюда, в мокрое, в онючее, холодное, родное, склизское… Нет — здесь, внизу, в левом углу среди ничего, тут покой, тут настоящий мир твой.

Крак — внедрение в свои недра, кровавый крик, скрежет сукровицы, тяжелый страх, бездыханный хрип… Снова качели мглы — улет, вылет, выпадение сквозь дырку вниз беззвездности, снова вне… Вон, вон, прекрасна смертельная легкость, снова вид — вверху Инесса Шкляр с кишкой в ноздре, или во рту; грудь ее пронзаемая шприцом, это — я.

Суета, маета, здесь же свобода, прекрасная скорбь, уничтожение. Наваливается земляная глубь, проход через ужас, невероятие, нет измерений, нет низа… Прощай, прощай, молодость, прощай, детство, прощай, непрожитая старость, прощай, рождение, прощай, нерожденность…

И вся жизнь, как утрированный комикс, вдруг пролистывается, сверкая, предо мной.

Вот пеленка, острый запах папиной мочи, нет, моей мочи, с калом, с помадой алой, с подружкой Аллой, бе, ме, моя маленькая шерстяная, волосистая, обсиканная серая нога. Платьице, кудряшечки, рубашечки, топотание ручек-дрючек, папочка, папка папочки, попка папочки, его внушительные, бордовые, новые, мятые, с полочки взятые, штаны невероятной длины.