— Опять жалкие слова говоришь, — нехотя возразил он. — «Мечта», «позор». В чем твоя мечта была? В тех же сказках? В брюхе сытом? А позор — кто о нем вспомнит через сто, двести лет? Грош цена ему будет, он в историю уйдет. А история важна только архивным душам… — Помолчав, он открыл глаза, усмехнулся. — А я, Костя, другое подумал. Ты такой же остался, как был, и переучиваться не хочешь. А такому, понятно, трудно теперь жить. Я и посоветую тебе, по-братски: езжай ты друг, лучше всего куда-нибудь на Огненную Землю, женись там на экзотической туземке, и живи. Может быть, своей смертью помрешь. Уединись, если, конечно, ранней смерти себе не желаешь или в быдло превращаться не хочешь.

Камышов засмеялся. Смех получился невеселым, а лицо его вдруг стало похожим на лицо Антона.

— Уезжать? Нет, браток, никуда я не уеду, — возразил он. — Я делом займусь. Не быдло, а людей буду против- тебя утверждать. Мечту восстанавливать — ту самую, которую вы от сытого брюха отличить не можете. Ты в одну сторону, а я в другую: против тебя.

Антон хмуро посмотрел на брата:

— Пустое дело, не советую. Ты спрашивал, сколько нас, — а вас сколько? Решает сила — где она у тебя? Чем ты её создашь? Призывом к «нормальной жизни»? Этим не зажигают: материал не горючий. В чем твоя вера? Ты убеди меня — и я за тобой пойду. Может, без оглядки побегу. Чем ты меня зажжешь? Ты здесь на свободе — попробуй в твою веру хоть здесь людей обратить, что получится? Кто за тобой пойдет, кто тебе поможет? Пустые разговоры!..

— Решает не сила, а идеи и люди, ты сам это знаешь. Ты на себя надеешься? А забыл, что мы — от одних отца и матери?

Антон поднял голову — Камышов с вызовом смотрел на него.

— Ошибку, дорогой мой, даешь, — распаляясь, продолжал Камышов. — И ошибка твоя в том, что ты самой жизни не веришь, не доверяешь ей, а потому и считаешь, что её «организовывать» нужно, всегда и всюду, до всякой мелочи последней.