— Да, разговорчик чисто русский получился, — пробормотал Антон, не смотря на брата и надевай фуражку. — Говорил тебе, не надо затевать: разговор вполне бестолковый. Ну, выпроваживай меня.

Следя за братом, Камышов не сдвинулся с места. Он успокоился после своей вспышки, в глазах его засветился уже насмешливый огонек.

— Я тебя не держу, иди.

Антон удивленно взглянул.

— Я подумал: а пусть сам идет, — насмешливо продолжал Камышов. — Может, нарвется на кого, глядишь, до МГБ дойдет, что полковник Камышов был у брата-эмигранта в гостях. Что тогда и в вашей самоутверждающейся личности получится, хотел бы я знать?

Антон нахмурился:

— Дуришь, Костя. Этим не шутят.

Смеясь, Камышов достал ключи и пошёл к двери.

— Эх, дорогой, тут, поди, и собака зарыта! Конечно, шучу, а ты, Аника-воин, перепугался. И с перепугу идеологическую надстройку над базисом страха возвел. Ну, не так разве? Ты подумай об этом хорошенько, на досуге, — с издевкой шутил он, открывая дверь. Ничего не ответив, Антон молча вышел.

Спускаясь по лестнице, Камышов посвечивал карманным фонариком перед собой, на широкую спину идущего впереди брата; в голове плыло обрывками: «Вот и все. А чего другого можно от него ждать? Упрям, чертушка. Ой, упрям! Крепкий орешек, — а раскусывать надо. Ничего не поделаешь: зубы обломай, а раскуси. Задача!»

Выпустив брата на. улицу, Камышов показал направо:

— До угла дойдешь, поверни, увидишь вокзал. А там и отель твой.

Антон полуобернулся, протянул руку:

— Прощай, сказочник.

Камышов задержал его руку в своей:

— Надо бы на тебя злиться, да злости нет. Видно, вас не переучишь, авось сама жизнь выучит. Как говорится, не поминай лихом, и я тебя так не помяну. А там, глядишь, перемелется, — да молоть-то, заметь, вместе бы надо, чтобы вместе из ямы выбираться. Так, что ли?

Антон освободил руку, насмешливо сверкнул глазами: