Надвигались сумерки. Был тот час, когда потоки служащих из учреждений и магазинов уже схлынули и по тротуарам негусто торопились домой задержавшиеся. Кое-где засветились витрины. Шедшая навстречу хорошенькая немочка в кокетливой шляпке насмешливо, как показалось Камышову, взглянула на него и прошла мимо упруго-дразнящей походкой. Камышов невольно оглянулся:

— Ишь, как маркой подарила! А ничего, не часто такую встретишь. Впрочем, чего там! — отмахнулся он. — Когда-то я любопытничал, а что думает сейчас вот такая? Казалось, каждый человек — загадка и уж непременно таит в себе массу интересного. А что в нем может быть, кроме всякой сомнительной ерунды — мыслей о еде, о любовниках или любовницах, о шнапсе, мышиных забот о семье и прочего в том же духе? И не мыслей даже, а так, туманных представлений, вожделений, чего-то неопределенного и по большей части гнусноватого. Привлекательные тайны!

Он окинул, взглядом улицу — глаза поймали десятка два-три мужчин, женщин, с портфелями, с сумками; издали грохоча приближался трамвай, с тремя пока не нужно светящимися глазами.

— Ползут по улице, расплываются, как… протоплазма. Факт, протоплазма, из тысячи наберется пять-шесть думающих, умеющих осознавать свои чувства и пытаться управлять ими, а у остальных так, неосознанные рефлексы, лягушачьи подрыгиванья. Всё вместе составляет человеческую массу, а каждый в отдельности… гм, а каждый в отдельности, как никак, всё же живой человек. И ничего ты с этим фактом не сделаешь, ибо — человек! И ты, друг, не хватай через край, — мысленно погрозил он самому себе, — в дебри не забирайся. «Всё благо; бдения и сна»… и так далее. А следовательно, и шнапс и прочее в таком роде не такая уж плохая вещь, — усмехнулся Камышов.