— Я — комсомолец, — продолжал бубнить я. — А к православным традициям отношусь с уважением… Это история отечества…

— Фу-ты. — К. В. произнес это с раздражением теряющего терпение. — Я про одно, ты про другое… Вот вы с Марьиным суетитесь по поводу церквей, публикации готовите…

— Не церквей, а памятников архитектуры… Их столько наломали и еще ломать намерены…

— Ну ладно, успокойся, успокойся! Памятников так памятников. Сейчас к этому делу отношение благосклонное. И в твоей благонамеренности никто не сомневается. Ведь ты, Куделин, благонамеренный?

— В каком смысле благонамеренный? — взволновался я.

— В самом прямом и простом. Или ты только прикидываешься простаком со старомодными установлениями? А сам живешь со своей дудой и своими ожиданиями?

— Никем я не прикидываюсь! — сердито сказал я. — Как живу, так и живу.

— Скорее всего, оно и так. Ты весь просвечиваешь… Нет, Куделин, ты не игрок. Не игрок!

— Я… Кирилл Валентинович…

— Не командные игры имею в виду, — сказал К. В. и встал — А всякие мелочи, вроде квартир, можно приобрести и поиграв. Не в карты, естественно. Но не всякому…

Я тоже был намерен встать, но К. В. движением руки повелел мне сидеть. Сам же принялся прохаживаться по кабинету, не роняя слов, будто бы обдумывая опечалившее его открытие: Куделин-то — не игрок, а смирная благонамеренная личность. Да на кой сдался ему этот Куделин, растерянный, а может, и разобиженный (и на самого себя, конечно)?

В те минуты я вовсе не занимался созерцанием натуры Кирилла Валентиновича. Но рано или поздно, хотя бы из литературных приличий, следовало бы сказать кое-что о внешности нашего Первого зама. И я подумал: а почему бы не сделать это сейчас?

В ту пору молодежный начальник (а молодежных-то ход времени и фортуна по ковровым дорожкам сопровождали в начальники взрослые, а потом и в степенные) не мог быть не только инвалидом, уродливым лицом, болезненным, но и просто непривлекательным.