— Я раб низкий, — сказал я тихо, — а обстоятельства заставляют меня усмирять гордыню.

Ахметьев промолчал, вкушал капитанский табак. Стоял метрах в десяти от меня, надменный, бледноликий, вновь вызывавший у меня мысли отчего-то об удрученном Чаадаеве. Или о печальном байроновском Манфреде. (Агутин говорил: “Встал Глеб в позицию Шатобриана”. Но знал ли Агутин что-либо о Шатобриане?) У редакционных уборщиц Ахметьев имел прозвище Барин. Однако не здешним уборщицам он был обязан этим прозвищем.

— Не позволишь ли ты мне взглянуть на подарок К. В.? — спросил Ахметьев.

— Я его выбросил! — буркнул я.

— Напрасно ты не хочешь мне его показать, — сказал Ахметьев. — Я бы его рассмотрел. Дал бы тебе совет. И, возможно, уберег бы от неприятностей.

— Сам себя уберегу…

— Глеб Аскольдович! Глеб Аскольдович! — выкрикнула из коридора секретарша Ахметьева Лиза. — Вас к телефону! Срочно!

— Меня нет, — сказал Ахметьев. — Я на улице Хмельницкого.

— Это из канцелярии Климента Ефремовича! — Лиза появилась в холле.

— Для этой свиньи меня тем более нет, — брезгливо произнес Ахметьев, горло и кадык его дернулись, будто мысли о свинье и его канцелярии могли сейчас же вызвать рвоту Глеба Аскольдовича.

— Но как же! Как же! — взмахнула руками Лиза. — Там ведь малые сроки!

— Ну ладно! — бросил с досадой Ахметьев и двинулся вслед за Лизой к омерзительным для него общениям с бывшим первым маршалом. Мне же отослал на ходу:

— Не забывай: четырех уже убили!

А я поднялся на седьмой этаж, к себе, в Бюро Проверки.

Ночью, после службы, мне предстояло дожидаться явления снизу, из типографии, сигнального экземпляра газеты. Тогда всех дежурных по номеру должны были автомобилями развозить по домам.

Я сидел в безделье, листал купленную утром монографию Некрасовой о Тернере, но без внимания к почитаемому мною художнику, а думал об Ахметьеве и его словах.