— Он твой брат?

— Да.

— Многое стало понятнее, когда я докопался до этого, — почему ты сама не сказала?

— Он запретил.

— Даже после свадьбы?

Она берёт мою руку в свои, и, когда пожимает её, слёзы появляются у неё на глазах.

— Мне так много надо понять, так много сказать тебе; теперь, когда я свободна от Джулиана, я могу это сделать.

— Свободна от Джулиана! — выдохнул я, с изумлением услышав подобную нелепость. — Разве можно освободиться от Джулиана?

Она села и надолго задумалась, обхватив себя за лодыжки и положив белокурую головку на колени. Потом заговорила опять — медленно, с очевидным напряжением:

— Был один важный момент у меня и один у него. Мой случился, когда застрелили малыша, — я словно очнулась от долгого кошмара.

— Это я стрелял.

— Нет, Феликс, мы все так или иначе виноваты.

Покачав головой, она опять сжала мою руку, потом заговорила серьёзно и откровенно:

— Образ Джулиана разлетелся на сотню кусочков, которые нельзя собрать заново; у него больше нет власти надо мной.

— А какой момент был у него?

— Смерть девушки. Иоланты.

— То есть?

— Он рассказал об этом примерно теми же словами — будто, мол, неожиданно проснулся с дыркой в мозгах.

Всё же в случае с Джулианом пустота, наверно, была всегда; нетрудно представить, как он говорит: «Патология слизистой оболочки повлияла на моё созревание, но даже потом, когда игла восстановила баланс, что-то утратилось безвозвратно; мысленно я жил насыщенной половой жизнью, так что реальность как будто уже не имела значения, когда пришёл её черёд». Отсюда излишества и извращения, кои суть лишь плесень, растущая поверх импотенции и опасных припадков самоненавистничества.