Да и отнимать ее по-человечески условия уже не позволяли: заморозка в санбате вся вышла к моменту победного наступления; он еще удивлялся, капитан Кириллов, искренне так — всего гораздо больше, говорит, по снабжению медицинскому раньше было, когда отступали, и надежды у многих не было никакой, даже наверху не было, он точно знает, а теперь, когда мы на него поперли, на немца-то, неостановимо после Курской дуги налегли, то и бинты разом прекратились, и препараты прочие, как будто теперь не надо этого солдату и офицеру, как будто тот и другой сами заживляться теперь решили, без йода и шовного материала. А с другой стороны если взглянуть, то и это неплохо оказалось — могли бы вообще не обнаружить, потому что отшвырнуло тогда меня довольно далеко от батарейного расчета и закинуло в дальнюю воронку, где я в контузии пробыл немалый срок, пока сознание не вернулось по новой. А нашел меня тогда Васька Шебалдин, мой заряжающий, и санитаров привел, сам побоялся кантовать, думал, еще больше остаток конечности повредит.

В общем, оценил военврач состояние моего сердечного аппарата и вынес вердикт: резать, чистить и заделывать край ноги без всякого принудительного обезболивания, а лишь с помощью полстакана войскового санбатовского спирта методом вовнутрь. Из личных запасов, сказал, выделяю, больше отлить вам никак не смогу, сам тогда не выдержу — без передыха вашего брата штопать, свалюсь, а мне еще, кстати, на дезинфекцию ран надо приберечь, так ведь, лейтенант? А для вас, Юрий, этот бой был последним перед предстоящей демобилизацией по ранению. Зато сердце у вас, Буль, — что у быка хорошего, у сытого племенного производителя: ни стука, ни перестука — ровнехонькая работа без страха и упрека. Держи, говорит, крепче его, Шебалдин, колено ему придави для неподвижности и замри с его коленом на месте, понял?..