Он поднял стопку в честь прихода Генри, и лицо его приняло страдальческое выражение, но только на очень короткое время, а когда они выпили коньячку, он быстро провел большим пальцем по губам. Прежде чем спрятать бутылку под пледами, он поднял ее и подержал против света, кивнул, оставшись доволен количеством содержимого в бутылке. С едва наметившейся улыбкой, поразившей Генри, он вдруг подтянул к себе все еще туго набитый рюкзак.

– Посмотрим, удастся ли нам сработаться, – сказал он, – как долго и насколько дружно. Распаковывай!

Они не взяли Генри на производственное совещание. Хотя, если взглянуть на обстоятельства дела, речь шла, по сути, и о его существовании тоже-, по слухам, давно уже просочившимся к ним, железная дорога предпринимала попытку снова стать рентабельной, для чего предполагалось сократить пятьдесят тысяч служащих, если не больше, однако Хармс оставил его в бюро находок одного за всех – и за дежурного, и за сторожа. Генри не был огорчен, все это как-то мало его заботило. Оставшись наедине с потерянными пассажирами железной дороги вещами, с заактированными доказательствами, так сказать, людской забывчивости, он сварил себе для начала кофе и съел несколько штук сухого печенья из ржаной муки, которое нашел у Паулы на столе. Затем он походил вдоль полок, ломившихся от забытых вещей, покурил, то удивляясь, то развлекаясь, прицельно поизучал стопки книг, стремясь найти в них закладки, но ничего не обнаружил там, кроме того абонемента в бассейн. Задумчиво поглядел на сложенные в коробке вставные челюсти – так и казалось, что одни ощерились на другие, – и не смог пройти мимо детских игрушек без того, чтобы не прижать телами куклу и плюшевого мишку, отчего те так и остались лежать, полные отчаяния, в тесных объятиях друг друга.