Единый, светлый, немного грустный

За ним восходит хлебный злак.

На пригорке лежит огород капустный,

И березки и елки бегут в овраг…

Были и Другие стихи. Но вот именно оттого, что есть где-то и капуста, и березки, и зеленая ласковая колючесть елей, вдруг особенно остро почувствовали мы, как загрубели за эти годы наши геологические души. Черт возьми! Ведь это же никто другой, а именно мы скребемся сейчас по Берингову морю и древняя эскимосская земля проходит мимо нас.

Стихи удивили меня. Видно, недаром все же этот парнишка нацепил очки-квадраты на свой аристократический нос. Думается и другое. Теперь нас шестеро на все лето. По редкой цепочке раскиданных с самолета продбаз будем бродить мы несколько месяцев. Голубые ниточки тундровых рек, темные осыпи на сопках ждут нас. Будет и холод, и собачья тоска в дождливые дни, и мозоли на ногах и плечах. Массу чепухи пишут о нашем брате. Тут и железная воля, и богатырская выносливость, и стальные нервы. По-моему, нет у нас ничего этого. Просто мы с юмором и привычкой, сводящей все до обыденного, подходим к нашему делу. Но все же…

Серега-старший долго морщил свой сократовский лоб и вдруг изрек:

— Верьте мне, братцы, он — человек особого настроения! — Относилось это к Лешке Черневу.

Спать не хочется. Вот и решил я еще страничку исписать своими «эпохальными» мыслями. По-моему мнению, этот самый Лешка «пятого разряда» вовсе не человек особого настроения, а заурядный любитель пампасов. Есть такие. Начитался всякой чепухи о геологах и захотел романтики. С каким старанием он таскал на своей узенькой спине ящики в трюм. Увлекся. А так обычно он светски спокоен и невозмутим. Глядит на наши небрежно сваленные в углу двустволки и, честное слово, наверное, не может простить нам наш вид. Ведь мы просто плохо выбритые молодые мужики без ножей, бород и ботфортов. Ничего, романтизм выскочит из него с первым потом, когда начнет по-настоящему работать.