— Как это? — удивился я.

— Ну да, я встречаюсь только с хорошими людьми, только они останавливаются, чтобы подать мне монету. А про остальных я ничего не знаю, они всегда проходят мимо.

— Вы, Линдгрен, я вижу, умеете все повернуть к лучшему! — сказал я с невольной улыбкой.

— Нет, это так и есть, — возразил он строго. — И это нужно ценить.

Но на самом-то деле я отнесся к его словам серьезно. Я понял, что он прав, — блажен, кто видит в жизни только хорошее.

Мы все шли и шли. Неподалеку, в подвальной лавчонке, горел свет.

— Я куплю хлеба, — сказал он, подполз к окошку и постучал.

Вышла девушка с аккуратным пакетиком.

— Добрый вечер, Линдгрен, — сказала она. — Ух, ну и погодка! Пора, пора домой.

— Да, пора, — ответил старик, они кивнули друг другу на прощание, и девушка закрыла дверь.

— Я все покупаю только в подвалах, — сказал он, когда мы двинулись дальше.

— Да, я понимаю, — отозвался я.

— Там люди всегда приветливее.

— Угу, возможно.

— Нет, это правда так, — сказал он настойчиво.

Мы пробирались теперь какими-то темными ухабистыми закоулками.

— Я тоже живу в подвале; вы, господин, наверно, так и думали? — продолжал он. — И мне там очень нравится. Все устроил хозяин нашего дома. Он замечательный человек.

Так продвигались мы по улицам.

Я никогда не замечал, что до моего дома так далеко. Я устал, измучился, мне казалось, будто сам я с огромным трудом ползу в темноте, а не иду, как ходят все люди. Когда мы приближались к фонарю, я видел Линдгрена у своих ног, потом он снова исчезал в темноте, и я слышал лишь его прерывистое дыхание.

Наконец мы добрались до его улицы, а потом и до того дома, где он жил. Дом был большой и красивый, почти во всех окнах горел свет, во втором этаже был, вероятно, званый вечер: сверкали люстры, в осеннюю слякоть вырывалась музыка, мелькали танцующие пары. Линдгрен добрался до своей лестницы — три-четыре ступеньки вели вниз, в его жилище. Тут же было окно, украшенное обрывком занавески, на подоконнике, в банке из-под анчоусов, стоял цветок.