– Нам-то что?

– Ведь вы же работаете на переправе! Будет хороший береговой стоять – для машин лучше. Погрузка быстрее пойдет. Рейсов сделаете больше.

– Э-э, нам за это не платят.

– А за что же вам платят?

– Ну как за что? Отчаливаем-причаливаем, – скороговоркой ответил в брезентовом плаще.

– За порядок, значит, – поддержал его высокий.

– Да какой же это порядок? На вашем припаромке машины гробятся. По два часа переправы ждут.

– За это мы не отвечаем.

– А за что же вы отвечаете?

– А ни за что, – ответила женщина с обветренным лицом, и все дружно засмеялись.

– Вот когда бы нам дали этот паром, – сказал горбоносый, хитровато щурясь, – мол, работайте, ребята. Больше машин перевезете – больше получите, и все на вашу совесть полагаем, на ответственность, значит. Оборот другой бы был.

– Отдать вам на откуп?

– Зачем на откуп? Казенным так и останется. Да вроде бы и не казенный, а наш. Мы больше заработаем и государству больше дадим. И будет все сохраннее.

– У места, значит, – кивнул своей маленькой головой высокий в пиджаке.

Весь этот разговор мне вспомнился позднее, когда я приехал к Лозовому. А тут я не придал ему особого значения.

Плохо ли, хорошо ли, но паром погрузился, отдали концы, и маленький серый буксирный катерок, глубоко западая кормой в мутные волны, потянул нас поперек Бухтарминского моря.

– Скажи ты – блоха какая, а волокет! – изумленно восклицал белобородый старик в брезентовой куртке, поглядывая на катер. Он стоял возле своего грузовика, с которого сквозь высокую дощатую обрешетку грустно глядела на морские просторы корова.

– Блоха! В нем два дизеля, каждый по сто пятьдесят сил. Почитай два танка в нем. Вот те и блоха! – вразумлял старика коренастый рыбак с вентерями в руках.

– Максим, никак этот самый катер осенью под пароходом побывал?

– Этот, – нехотя отвечал кому-то могучий бородатый парень в высоких резиновых сапогах.