Голову Франсуа поднял и тоже смотрел, как на незнакомцев, на пару, что отражало изголодавшееся зеркало. Светло-бежевый костюм Сибиллы и бежевая, но чуть темнее, блузка оттеняли ее загар, – загореть она успела за ту неделю, что они скромно провели в Турени. Золотистые волосы Сибиллы мягко светились в полутьме, тело в тумане зеркала теряло очертания, и из телесного облака, казалось, рождался мужчина с рыжиной в каштановой гриве волос и карих глазах, его руки с тонкими мальчишескими запястьями и большими мужскими кистями смыкались на измятой юбке женщины. «Парочка под хмельком, образца 1990 года», – мгновенно определила Сибилла с откровенной насмешкой, смешок у нее даже вырвался, и они тут же двинулись бы дальше, но тут тусклый, в духе дома свиданий, свет внезапно погас, оставив их в потемках и запечатлев на сетчатке двойной образ, странный и чем-то смущающий. Что за световые эффекты в духе театра Гиньоль? Сибилла даже растерялась. Зато не растерялся Франсуа. Он тут же повернул Сибиллу к себе и, тесно прижав и не отпуская, маленькими шажками двинулся с ней в глубину потемок за поворот все того же адского коридора, где – Сибилла вспомнила – стояло плетеное кресло-качалка, что неведомо как забрело сюда из туманной дали времен. «Да они же ставили Оскара Уайльда… „Как важно быть серьезным“, вот в чем дело!» – сообразила она, опускаясь в кресло, а ее любовник, прерывисто дыша, прижимался к ней все теснее, и она не противилась, она уже отвечала ему, она уже успокоилась.

Глава 2

Анри Бертомьё напоминал постаревшего героя-любовника, только из очень уж давних, неведомо до какой из войн, времен. Прилизанные волосы, двусмысленно подведенные глаза – намек на пороки, к которым он не был привержен, – маленький, слишком твердо очерченный рот, слишком ровные и слишком белые зубы – все говорило, что их хозяин не столько дорожит модой определенного времени, сколько пренебрегает современной, – но то была ложь: за современной модой Бертомьё следил очень внимательно.