Распределение было на подходе. Юной семье Гребенниковых, как и всем другим, нужно было на что-то решиться. Как-то выбрать.

— Этот Седовласый велел мне читать толстенную монографию, — сказала Валя однажды.

Валя натирала сыр к макаронам и продолжала рассказывать:

— Этот Седовласый какой-то чудак!.. Неужели он не понимает, что я в науке птичка невеликая и что мне будет достаточно хорошего диплома! Ей-богу, чудак!

Гребенников, целясь в макаронину вилкой, спросил:

— Что за Седовласый?

— Мой руководитель. По дипломной работе.

— Раньше ты называла какую-то другую фамилию. Или это прозвище ему дали?

— Да, — Валя улыбнулась, — мы так его прозвали.

— Седой, что ли?

— Совершенно седой. И интересный. Такой важный, так улыбается!..

— У него много дипломников?

— С других потоков я не знаю. А нас у него трое. Одни девчонки… Только, пожалуйста, не ревнуй — он человек добродушный. Недавно говорит: «Товарищи студентки, мне вчера исполнилось пятьдесят лет. Прошу поздравить», — а у самого глаза молодые-молодые.

— И вы, конечно, кинулись его целовать?

— Павлик, как тебе не стыдно… Ничего мы не кинулись. Посмеялись — это было. Посмеялись, и все.

Но Гребенников как-то сник, загрустил. Он привык бояться за Валю.

— Ну, Павлик. Ну что ты!.. — Валя трясла его за плечо.

Она рассмеялась:

— Миленький!.. Он же старый!..

И еще смеялась:

— Он же старый, старик!.. Старикашка!.. Ну как тебя успокоить?!

Понимая, что смешон, и не находя других слов от волнения, Гребенников промямлил: