В феврале – марте ничего не происходило, они клеили байдарки, шили палатки и спальные мешки, а в апреле их вызвали на деканат. В просторной светлой комнате с портретом умного лобастого человека все молчали и слушали Варвару Петровну, которая говорила о том, что страна в кризисе и революцию свою может проиграть, в народе беспечность и тяга к буржуазности и что не надо бояться друзей, не надо бояться врагов, а надо бояться равнодушных. Высмеивающих дефекты речи старого, больного человека.

– Просто какое-то доживет ли СССР до восемьдесят четвертого года, – промолвил начитанный Никита, когда, оглушенные, они вышли в коридор с резолюцией дать две недели для ликвидации задолженности по диалектическому материализму.

– Угу, – сказал Анастас. – А как она про Леню? Если на нее стукнуть, пойдет по семидесятой.

На дворе стоял год 1982-й от Рождества Христова, от революции – шестьдесят пятый. Никаких репрессий, никакого КГБ – банальный неуд по диамату, и все свободны.

“Доставайте где хотите конспекты и переписывайте”, – сказала инспектор курса. Но для них это был вопрос чести. Как они будут в глаза друг другу смотреть, если под Варварой прогнутся и примутся за

Маркса да станут просить сучкины лекции и эти лекции зубрить?

– Пошли втроем в военкомат, попросим, чтобы вместе забрали, – сказал

Никита.

– Я уже служил, – буркнул Виля.

– Пойдешь на сверхсрочную. Будем тебе пряжки натирать.

Они пили пиво в стояке на улице Строителей. Бодрились, крепились, но настроение было отвратное.

– А делать нечего, робяты, придется клеить Сашку Вальдес, – сказал

Анастас.

– А при чем тут Вальдес? – вяло поинтересовался Никита.

– А при том, что она сучкина дочь.

– Что? – не понял Виля.

– Почему? – спросил Никита.

– Откуда я знаю почему? – рассердился Анастас. – Потому что все мы чьи-то дети. Только одним с родителями везет, а другим – нет. Вот ей не повезло.