И опять пролетел. Только теперь уже — чуть-чуть не дотянув до двух главных претендентов, оставшихся в списке на второй тур. Но пролетел он теперь по объективной причине: демократическое движение изрядно исчерпало доверие избирателей, во всяком случае, в нашей области; мой знакомец сделал политический просчет — поставил не на ту лошадку.

Что же предпринимает мой неунывающий и непотопляемый знакомец дальше?

Он открывает предков-казаков в своем генеалогическом древе и записывается в казаки! Вероятно, этот его явно политический ход был неожиданным и для него самого, потому что предскажи я ему это лет десять назад — разобиделся бы в пух и прах! Но, как я полагаю, ход этот был для него неизбежен — больше ему просто уже некуда было деваться: самый край.

При этом изменился он и внешне: еще более округлился, еще крепче заалел румянец на его щеках, и как бы в компенсацию катастрофически редеющим волосикам на темени лицо его украсили пшеничные усы и бородка.

Я никогда не видел его в казачьей форме, но кое-кто из моих друзей-зубоскалов рассказывал, весьма потешаясь, как он по выходным шествовал в гарнизонный Дом офицеров на казачьи «круги», облекшись в полную казачью форму: в лохматой мерлушковой папахе, в гимнастерке с погонами, на которые он почему-то присобачил себе аж четыре звездочки, в синих шароварах с алыми лампасами и в яловых скрипучих сапогах, за голенищем одного из которых торчал кнут, — поблескивая при этом очками в золоченой оправе и с портфелем в руке. Впрочем, другие уверяли, что кнута все-таки не было кнут присочинили насмешники.

Но смех смехом, а мой знакомый, похоже, всерьез заморочил головы нашим казакам, потому что через некоторое время в городе стала выходить казачья газета, редактором которой, естественно, стал мой знакомец. Правда, он быстренько подобрал небогатые казачьи финансы, потому что газета эта, успев выйти три или четыре раза, вскоре же и закрылась.