Но теперь это неважно. Теперь все неважно.

Слепой сел и прислушался, он проснулся и услышал, как бренчат бубенцы прокаженного.

— А ну, убирайся! — закричал он и погрозил темноте кулаком. — Вон отсюда! Ишь, повадился!

Звук бубенцов замер во тьме, и старик снова улегся, прикрывая пустые глазницы рукой.

Ну а мертвые дети — они тоже попадают в царство мертвых? Но не те же, которые умерли, еще не выйдя из утробы? Не может этого быть… Неужели и эти мучаются? Они-то за что? Хотя точно сказать нельзя… Ничего нельзя сказать точно.

«Проклятие плоду во чреве твоем»…

Но когда начнется новый век, разве не снимутся сами собой все проклятия? Может, и так. Да кто ж его знает?

«Проклятие… плоду… во чреве твоем»…

Она вздрогнула, словно от холода. Скорей бы утро! Когда уж оно настанет! Она лежит тут так долго, а все не кончается ночь! Да, звезды вверху уже светят иначе, а рожок молодого месяца давно спрятался за горами. Сменилась последняя стража, трижды она видела факелы на городской стене. Да, кончилась ночь. Последняя ночь…

Вот над Масличной горою встала утренняя звезда! Ее сразу можно узнать, такая большая и яркая, куда ярче других. Никогда еще не сияла так эта звезда. Сложив руки на впалой груди, она лежала и смотрела на звезду горячими глазами.

Потом встала и убежала во тьму.

Он лежал скорчившись за кустом тамариска напротив гроба по другую сторону дороги. Когда рассветет, ему все будет видно. Отсюда хорошо видно. Скорей бы взошло солнце!

Конечно, не может мертвец воскреснуть, он и так это знал, но хотел все увидеть собственными глазами, убедиться. Для того-то он и встал рано-рано, задолго до рассвета, и залег здесь, за кустом. Хотя, в общем, он сам себе удивлялся. Зачем он сюда пришел? В конце концов, не все ли ему равно? Ему-то какое дело?