— Это было ужасно, Вернон. Ужасно, Они приходили и говорили с нами, никак не хотели оставить нас в покое. Установили телевизионные камеры и постоянно вели съемку дома, мы даже на улицу не могли выйти. А когда они убрались, пришли люди из города, стало еще хуже; о Господи, Верн, ты не поверишь, что они вытворяли; Однажды ночью пришли и начали все ломать, спилили дерево, а когда папа попытался их остановить, ужасно его избили.

А он думал о своей ноге.

— Мы уехали, Верн. Потому что не могли иначе. Мы надеялись… — Она замолчала.

Он думал о хижине и о запахе.

— Да, сестричка, я понимаю.

— Мне очень жаль, Верн. Мне правда жаль, милый. Почему ты так с нами поступил? Почему?

Лестиг долго ничего не отвечал, и тогда она подошла к нему, обняла и поцеловала в шею, а потом скользнула в темноту… Скрипнули доски, он снова остался один.

Он просто сидел на скамейке и ни о чем не думалСмотрел в темноту до тех пор, пока глаза не начали вытворять с ним странные штуки: ему показалось, будто он видит, как в тусклом свете, льющемся из окна, танцуют крошечные пылинки. Потом отблески изменили оттенки, слились, стали алыми, и Лестигу почудилось, что он смотрит в зеркало, в глаза какогото отвратительного существа… Голова разболелась, глаза стало жечь…

И сама церковь изменилась каким-то странным, необъяснимым образом: стала таять, закружилась, Лестиг мучительно пытался сделать вдох, и тогда церковь вдруг превратилась в хижину; его снова подвергли допросу.

Он полз.

Полз по грязному полу, цепляясь пальцами и оставляя на земле борозды, пытаясь убежать… от них.

— Ползи! Ползи — и тогда, может быть, мы оставим тебе жизнь!

Он полз, их ноги находились на уровне его глаз, он пытался добраться до одной из них, коснуться, а они его били.