Внешне он ничем, подобно Эйзенхауэру, примечателен не был — лысоватый, подтянутый человек, обличия приятного, но спокойно властного, — такое можно встретить, скажем, у пилота гражданских авиалиний или директора средней школы. Некоторые люди, входя в комнату, заполняют ее собой. О Дональде П. Вандердампе такого никто не сказал бы. Его успокоительная вежливость — которую еще один знаток назвал «неописуемой дональдовостью» — в течение многих лет служила ему верой и правдой. Она словно подталкивала людей к тому, чтобы недооценивать его. Многие посмеивались и над его великой страстью, она же хобби, которую он питал к боулингу.

Оказавшись лицом к лицу с национальным долгом, от коего даже у тех, кто привык к вашингтонским масштабам, голова шла кругом, Дональд П. Вандердамп в первый же день исполнения им новой должности закатал и без того короткие рукава своей рубашки, отвинтил колпачок авторучки, которой президенты накладывают вето, и принялся за работу. Работа сводилась к тому, что он ставил «нет» на каждом билле о расходах, какой присылал ему конгресс.

Он был полон решимости навести порядок в бухгалтерии страны. Пока что он успел наложить вето на 185 законопроектов о расходах, заработав попутно прозвище Дон Вето. Прозвище, если учесть полное отсутствие в президенте итальянских черт, несообразное. Дональд П. Вандердамп отличался образцовой внеэтничностью, он был, если говорить об Америке, явлением таким же типичным, как ломоть покупаемого уже нарезанным белого хлеба. (Замечательно вкусного с арахисовым маслом и конфитюром, но ни с чем иным.) Однако в качестве Дона Вето он обратил в кровных врагов большую часть членов конгресса Соединенных Штатов, полагавших, что главная их работа, высшее призвание, истиннейшая демократическая функция состоит в том, чтобы отнимать деньги у чужих штатов и перекачивать их в собственный. Что может стать лучшей данью уважения отцам-основателям и людям, замерзавшим в Вэлли-Фордж,