Однажды спозаранку мимо них протащилась упряжка из шести разномастных захудалых псов. На партах сидел старик с непокрытой головой и смотрел на них с азиатским спокойствием.

– Это Пыныч. Бездельный старик. Я его знаю, – сказал Братка. – Гусей почуял, старый черт. Хотите верьте, хотите нет, но нюх у него на гусей страшный. Пыныч, хрен чукотский, где гу-у-си? – крикнул Братка.

И Пыныч, не сказав ни слова, махнул рукой на восток.

– Где гуси? Какие гуси? – засуетился Толик.

Обратно Пыныч проехал уже вечером. Подмораживало, и собаки шли устало и неровно, ибо нарта то и дело проламывала снежную корку.

В нарте лежало четыре жемчужных красноносых гуменника.

– Малё гуся, – сказал старик, жмуря хитрые глазки. – Земли пока малё.

Это были первые из гусиных стай, скопившихся на южных вытаявших склонах хребтов в ожидании, пока потеплеет земля родного Китама. Они залетали сюда через безжизненные горные гряды и искали по протаявшим береговым обрывам прошлогоднюю бруснику и черную ягоду шикшу.

Братка, чукотский человек, погладил захолодевшее гусиное перо и сказал раздумчиво: «Однако, гусь начинается, патроны надо снаряжать».

За столом в избушке уже сидел Толик и лихорадочно набивал патроны адской смесью из дымного и бездымного пороха.

– Порвет ружье-то, – несмело сказал Глухой, но тот только глянул на него дикими глазами и продолжал орудовать молотком и пыжами.

– Если вам, ребята, надо, берите мое, я не охотник, – сказал Саньке Федор и кивнул на обшарпанную одностволку на стене.

10

Через два дня лед исчез. Он просто исчез ночью незаметно, без шумного ледохода, треска и грохота. С верховьев по мутной вздувшейся реке плыли, крутясь, отдельные запоздавшие льдины. В этот день они, прежде чем взяться за сети, долго смотрели на непривычную картину чистой воды и на эти льдины. С пасмурного неба сыпался мелкий дождь.

– Сожрет весь снег этот дождик, – радостно сообщил Глухой.