— Не дадут, — лениво поддразнил его Невейзер.
— Дурак! — обиделся Рогожин. — Я разве про это?
— А про что?
— Нет, и про это тоже, — честно согласился Рогожин. И вдруг с тоской промычал: — А ведь облом мне тут полный! Чувствую — облом!
Но тут же взял себя в руки.
— Посмотрим. Всякое бывало. Помнится, года два назад выбрал я тетку невесты, особу зрелую, голодную, а там еще сестренка жениха была, но я на нее только поглядывал и скромно вздыхал: пятнадцать лет, глазки ангельские, всех дичится, щечки рдяные...
— Я знаю, чем это кончилось, — прекратил Невейзер.
— Врешь, я не рассказывал!
— А я знаю.
— Ладно, — сказал Рогожин. — Там баньку обещали. Пойдем в баньку.
6
Банька у Ильи Трофимовича Гнатенкова была замечательная: с мягким паром, с дубовыми веничками. Оказывая особое уважение гостям, он сам парился с ними. Хоть невысока была банька, а было все ж три широких ступени полка, Илья Трофимович посидел сначала на нижней, потом, поднявшись на вторую, попросил себя похлестать — и Рогожин охаживал его не менее получаса, потом Гнатенков слез, ополоснулся холодной водой и забрался на верхнюю, где совсем уж адово пекло. Рогожин повторил его действия, а Невейзер со скукой сидел внизу, потея.
— Ах, хорошо! — философствовал меж тем Рогожин. — Говорят: быт! А быт, он как раз in minimis maximus!
— Холодненькой окатись, вот тебе и сугроб, — посоветовал Гнатенков.
Рогожин зачерпнул ковш холодной воды, но окатил не себя, а Невейзера.
— Идиот! — вскочил Невейзер. — Пошел ты! С латынью своей! С банькой своей русской! И со свадебкой туда же! Идиоты!
И выскочил в предбанник.
— Чего это он? — удивился Гнатенков.
— Нервы.
— Сейчас все нервные. Даже я нервный.
Илья Трофимович, положив голову на руки, задумался: почему и он тоже нервный? И недолго искал ответ: по причине всей своей жизни, нелегкой и заковыристой.