Но Виктора эта история про смерть перед отъездом по-настоящему проняла. “Представить не можете”. А перед ним – будто во вспышке прожектора: посреди баулов наваленных, пустых шкафов с распахнутыми дверцами умирает старуха. Охнула, прижала руку к сердцу, поморщилась как от кислого – и осела бесшумно. Живите уж без меня в чужой стране, в чужом тесном флигеле. Стоят, таращатся. И шкафы – стоят, таращат прямоугольные свои пустые глазницы. И кто-то из отъезжающих – да хоть вот он, сын её, тупо, от растерянности, думает: “Как не вовремя”.

Не вовремя… это самое гадкое, да – “не вовремя”.

Виктор поёжился: вот ведь только что, в лифте, думал об этом – о том, как отвратителен внезапный конец. Садится в такси – и незнакомый человек рассказывает ему о том же…

Может – знак? Ясно – какой…

Сдать билет… Пусть Боря сам вернётся. “Витенька, братик, привези, пожалуйста. Представляешь, на столе оставил. Там талисман мой и все мои деньги. Выручи, Вить”.

Чёрт! Талисман! Зачем только согласился? Не согласился бы – возможно, ещё удалось бы Борьку остановить.

Докурили, вытолкали окурки в щёлочки окошек. Таксист протянул ему упаковку жвачки. Виктор отказался.

– Младшая совсем русской барышней растёт. Гэкает по-вашему. Мы даже подшучиваем, бывает, над ней. Гаяне её зовут. “Гхаяне, – мы ей говорим. – Тю, Гхаяне”.

Выехали на Комбайностроительную – чёрную и глухую, широко развесившую простыни своих бетонных заборов.

– Не опаздываем? – кивнул таксист в набегающую с правого бока пустоту перекрёстка.

Виктор всмотрелся в циферблат часов.

– Не должны.

– Отлично, – и “семёрка” побежала дальше по кольцу. – Можно было на повороте срезать, но там дорога плохая.