— А что, Сашенька, может, действительно бросить все это к чертям собачьим и начать жить сначала?

После репетиции они шли по набережной, и все прохожие здоровались с ними, а некоторые, приподнимая котелки и шляпы, говорили:

— С отъездом вас, Иван Михайлович!

— Счастливого пути, Иван Михайлович!

— Дай Бог вам счастья, Иван Михайлович, в новом деле!

Заикин поначалу сердился, а потом все чаще и чаще стал растерянно поглядывать по сторонам.

Обедали в трактире Стороженко. Половой, увидев Заикина, заулыбался, закланялся и задом, задом — к хозяину. Выскочил сам Стороженко, вынес бутылку английского коньяку, тоже подошел с приветствием:

— На кого же ты нас покидаешь, Иван Михайлович? Смелый ты, безрассудный ты человек!

Заикину это понравилось — сделал вид, что действительно «смелый» он и «безрассудный» человек и только ему доступен такой неожиданный поворот в собственной судьбе. Однако пить отказался.

Стороженко не обиделся:

— Ничего-с... Домой пришлем, в дорожке пригодится.

— А что, — сказал Ярославцев, — может, и вправду сыграть на случае... А, Ваня?

— А что? Авиация — дело стоящее, — туманно ответил Заикин.

— Большие деньги, Ваня, заработать можно, — сказал Ярославцев.

— Брось, Петро, — брезгливо сказал Заикин. — Она не деньгами стоящая.

И осторожно посмотрел на Куприна. Тот уткнулся в тарелку — сделал вид, что не расслышал своей фразы.

Потом они сидели на прибрежной гальке, смотрели в море.

— Ах, жаль, Сережа Уточкин в Харьков укатил! — сказал Иван Михайлович. — Уж он бы мне присоветовал!

На берегу их было уже пятеро: присоединились к ним Пильский и Саша Диабели.

— Рискуй, Иван, — сказал Куприн, откинулся и лег прямо на камни. — Может быть, тебе суждено сделать подвиг профессией. Человек вообще рожден для великой радости, для беспрестанного творчества. Рискуй, Иван! Ты познаешь мир в еще одном измерении, и вы станете обоюдно богаче: и ты, и мир.