— Не волнуйся, Иван Михайлович, все в порядке.

И Заикин снова заходил по комнате.

— Восемьсот бенефисных? — переспросил Куприн у Ярославцева. — Да, завтра «Одесский листок» обещал мне за рассказ уплатить. Тоже плюсуй рублей полтораста. — Куприн показал гранки рассказа.

— Хорошо, хорошо! — раздраженно заметил Пильский. — Я тоже могу дать пару сот рублей! Но меня тошнит от этого состязания в благородном идиотизме! Мы тужимся и пыхтим, складывая наши копейки, в то время когда только за аппарат Фармана нужно будет заплатить тридцать пять тысяч франков! Это вы понимаете?!

Ярославцев подсчитывал названные суммы на бумажке. Куприн встал с кушетки, подошел к нему и заглянул в листок.

— Ну, что там у тебя получается?

Не отвечая Куприну, Ярославцев спросил у Заикина:

— Ваня, сколько у нас наличных, кроме бенефисных?

— Шестьсот семьдесят три, — тут же ответил Заикин.

Ярославцев записал в столбики эту цифру.

— Да... — задумчиво протянул Саша Диабели. — Если только аэроплан тридцать пять тысяч франков, нам самим это не вытянуть.

Он протянул стакан водки Ивану Михайловичу.

— Я же сказал, что капли больше в рот не возьму, — нервно отказался Заикин и повернулся к Ярославцеву: — Петя, надо что-то с этими овцами делать. Я уеду — они же с голоду передохнут! Как никак — живые души. Жалко ведь!

— Не передохнут, — опустил глаза Ярославцев.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка... — Куприн очень заинтересованно взял из-под руки Ярославцева лист бумаги и поднес к свету.

Ярославцев хотел было отобрать у него этот листок, но вздохнул и отвел глаза в сторону.

— Тэк-с... — сказал Куприн. — Значит, так: восемьсот бенефисных. Подписной лист среди сотрудников редакций — шестьсот. Полтораста — ваш покорный слуга. Пильский Петр Осипович — двести. Заикин и Ярославцев — шестьсот семьдесят. Все правильно. А это что за тысяча? — И Куприн ткнул пальцем в последнюю строку, где стояла только одна сумма в тысячу рублей без указания жертвователя.