Машу таскали по компаниям. Знаменитости, которых она не мечтала увидеть, кроме как по телеку, целовали ей и маме руки, а с Михалычем норовили завести деловой разговор. Невооруженным глазом было видно, что если мама, как говорят в рекламе, «новое лицо телеканала ТСТ», то Михалыч, о котором рекламу не снимают, — мозг телеканала ТСТ. Пара, с неприязнью подумала Маша.

Добил ее чей-то комплимент:

— Вот это красотка! Вся в маму. А умом, наверное, в папу?

Тип, который нес эту ахинею, смотрел на Михалыча, ожидая, что вот сейчас тот похвалится дочкой. У Маши задрожали губы. Где справедливость в этой жизни? Почему герою не досталось обычной могилы, и гиены растащили его кости по африканской саванне, а другому — все в лучшем виде: крутая тачка, поцелуйчики Филиппа, жена героя, а теперь еще и дочка героя?! Ну уж нет!

Еще чуть, и Маша закричала бы: «Это не мой отец!». Но Михалыч спокойно подтвердил, что да, умом она в папу, и перевел разговор на какие-то галогенки. С галогенками была напряженка, тип обещал помочь. Маша ненавидела и его, и Михалыча, и даже маму. От знаменитостей поташнивало, как от недоеденного торта.

Михалыч, судя по всему, тоже устал. Больше не останавливаясь, а только кивая на приветствия, он помчался по залу, пока, наконец, не затащил Машу с мамой за колонну. Там стояли двое — седовласый приятно пахнущий джентльмен и девушка, одетая в стиле хиппи, с бряцающими бусами, браслетами и фенечками. Третьим в компанию затесался средневековый рыцарь, сделанный нарочито грубо из консервных банок и проволоки. Лица у Седовласого и девушки были такие напряженные, что Михалыч молча встал в стороне.

— Дизайнерская работа, — розовея, объясняла девушка. — Здесь интерьер холодный, строгий, а такой рыцарь сразу создает карнавальное настроение.

— Концептуальная вещь. — Седовласый постучал рыцаря по жестяной груди и распорядился: — Убрать!