Наконец выглянуло солнце. Попелюшки как раз вертелись возле конуры. И вдруг я слышу их визг:

- Вот она! Вот она! Наша Метка! Наша Метка!

Гляжу, через высокий порог конуры с трудом переваливается каштановый клубок - Мишка. Вышел, уселся, зевнул и с аппетитом чихнул. За ним выскочила Метка. Стала перед будкой, отряхнулась и - я даже глаза протер от изумления!-вдруг уселась на землю, точь-в-точь как собака. Да, да, представьте себе!

Мишка отправился путешествовать по двору. Метка - за ним. Она останавливалась, когда он садился, пускалась галопом, когда Мишка вырывался вперед. Мишка залез в лужу. Метка зашлепала по воде. Намокший Мишка заплакал, заплакала и Метка, хотя вовсе не намокла. Чудеса!

Попелюшкам все это очень не понравилось. Почему? Прежде всего потому, что я запретил им брать на руки и Мишку и Метку. Что мне, жалко было? Да, жалко. Жалко малышей. Ведь они очень хрупкие. Неосторожным движением можно искалечить такую крошку на всю жизнь. А ведь животное - не игрушка, правда?

Я объяснил это сестричкам. Но, очевидно, мои слова их не убедили.

Девочки обиделись. И перестали ходить к нам во двор. А вскоре уехали к тетке в деревню.

Я был этому рад. Почему? Да как бы вам сказать... Я все больше убеждался, что Метка ни капли не похожа на свою маму Жемчужинку. Не была она ни кроткой, ни ласковой.

Одним словом, ничего в ней не было похожего на овечку, на ту приторно-сладкую овечку, которую ожидали Попелюшки. Метка "особачилась". "Особачилась" окончательно и бесповоротно!

Вы спросите, как это "особачилась"? А так: стала вести себя совершенно, как собака. Как ее приемная мать Верная и молочный брат Мишка.

Метка делала все то же, что делал Мишка.