"Батя-то, академик, старался для дочки, — подумал Мамонт. — Холил, одевал… А я, скотина"!

Он скорчился на койке, даже закряхтев от внезапного приступа стыда. Под печкой, прислушиваясь, завозился Василий Васильевич, его котенок, полыхнул оттуда зелеными глазами.

Начинало рассветать. На подоконнике стала проявляться всякая дрянь. Еще с лета лежащий там высохший огрызок яблока, сломанный и вовек не заводившийся будильник, пыльный стакан.

Мамонт еще не спал. Он лежал на койке, думал о своем, с глупой улыбкой нюхая флакон.

"…Да! Приду и извинюсь, — думал он. — А что? Может быть, она и не сердится на меня. А вдруг, вообще не узнает. Приду, как кто-то посторонний. Может, сантехник! Приду и спрошу. Слесаря вызывали? Она, такая, все поймет, конечно. А дальше…"

Внутри появился, будто газ, распирающий его восторг — оказывается, жизнь можно изменить. И так легко! Мамонт даже тихонько засмеялся, рисуя в воображении картины счастливого будущего. Под печкой опять завозился Василий Васильевич.

Он проснулся неожиданно. Наверное, во сне он находился в совсем другом, не похожем на этот мире — Мамонт долго с недоумением смотрел вокруг, будто не сразу понял, где очутился. Серое от пыли окно. Печка с потеками от воды. Койка, табуретка, стол. На столе бурые, в пятнах, прошлогодние газеты, керосиновая лампа без стекла и без керосина, какие-то грязные аптечные пузырьки, оставшиеся еще от прежних хозяев дома. За печкой опять завозился, зазвенел пустыми бутылками котенок. Другие бутылки в сетке-авоське стояли у двери, приготовленные к сдаче в приемный пункт. Сейчас Мамонт вспомнил, что еще на столе лежит школьная двухкопеечная тетрадь, уже год раскрытая на первой странице. Мамонт хотел написать роман и прославиться.

Кто-то вошел в сени. Соседка. Она держала в руках укутанную полотенцем кастрюлю. Опять щи. Толстая соседка, молча, ворочалась в тесном закутке у печки, чем-то там гремела. Наконец, не выдержала: