Маленький, совсем нестрашный осколок мины легко пробил старомодное пальто, свитер, рубашку и вошёл в спину чуть выше сердца...

   И сразу стало тихо.

   Тишина была страшной, страшнее канонады, потому что говорила о новом несчастье, необратимом, звуки исчезли совсем, в глазах плавали цветные пятна, потом исчезли и они.

   Конец?

   Но я не хочу!

   Что?

   А это ты, Маша? Что? Когда? Прямо сейчас - потому что никогда больше...и умрём...жаль, что не поцеловать...умрём без мучений...да...да...ты же знаешь...конечно...и Сунжа...

   И ослепительный грохот. Вспышки боли в глазах - и темнота отступает. Его голова лежит на чём-то мягком - а, это Машкины колени. А почему она плачет? Не надо плакать, милая, не надо, у тебя такие красивые глаза.

   - Лёша! Лёшенька! - совсем по-бабьи кричала Маша. - Не умирай, Лёша, не умирай! Не оставляй меня, любимый!

   - Не кричи, - захлёбываясь кровью, прохрипел Алексей, - не плачь...ты будешь жить...не бойся. Слышишь, Сунжа... поёт? Не плачь...у тебя всё будет ...хорошо... я обещаю. Ма...ша!...

   Неслышимая за грохочущим вокруг ужасом, последний раз тихонько пропела Сунжа: "Michele ma belle * * *

   Сизый дым с запахом сгоревшей сковородки прочно обосновался в комнате, игнорируя приоткрытую дверь балкона. Дым плавал под потолком, стелился по полу, пытался закрыть монитор. Воронцов не замечал ничего: он ошарашено глядел на экран, загипнотизированный разворачивающейся там картинкой.