— А Кеннет что?

— Да она не Кеннета любит, — выложил он мне напрямик. — Она пальто его любит. То на себя напялит, то залезет под его пальто и спит. Я как-то вижу, пальто это по лестнице само идет. Решил проверить. Расстегнул. А там Сильвия.

И я как-то заприметил пальто Кеннета, которое само шло по лестнице, но оказалось, это ловушка такая, а в пальто сидит индеец из команчей, как выхватит короткий свой жуткий такой нож и хрясь мне по ноге, ну я через перила, да в окно, да в другую ситуацию. Не верю я, что твердая субстанция тело твое, пусть самое расчудесное, и ожиревший, растекшийся твой дух, пусть изыскан он и гневен, не верю, что нервным напряжением можно их вернуть и раз, и два раза, и сколько захочешь, и говорю тебе: «Стол-то видела?»

На площади Костлявого Каретника вооруженные силы зеленых и синих противоборствовали, не уступая. Рефери выбегали на поле, отмечая линии разграничения. Выходило, что у синих поля стало больше, у зеленых меньше. Заговорила мисс Р.: «Бывший король Испании, он из Бонапартов, одно время жил в Бордентауне, штат Нью-Джерси. Ничего хорошего из этого не получилось. — Она помолчала. — Страсть, возбуждаемую в мужчине женской красотой, лишь Бог способен насытить. Замечательно сказано (это Валери сказал), но не этому надо мне учить вас, козел и мерзавец, свинья вы этакая, цветок души моей». Я показал свой стол Нэнси: «Видела?» Она высунула язык, красный, как кровь в пробирке. «Я тоже такой стол как-то сделал, — напрямик выкладывает Блок. — Да их в Америке везде делают. Сомневаюсь, чтобы хоть один нашелся американский дом, где нет такого стола или хоть следов, что раньше такой стоял, вон на ковре кружочки от ножек остались». Потом в саду офицеры Седьмого кавалерийского играли Габриэли, Альбинони, Марчелло, Вивальди, Боккерини. Я заметил Сильвию. У нее под длинным голубым шарфом была желтая лента. «Скажи мне наконец, завопил я, не выдержав, — ты за кого?»