— Почем потянула? — спросила она у Брата Февраля, отвечавшего за кремацию.

— Четыре, — ответил Брат Февраль. — С походом.

Пепел и овечью шерсть в Чудове по старинке меряли в фунтах.

Гавана удовлетворенно кивнула: «Хорошая душа и весит хорошо» и отдала Брату Февралю две бутылки водки и пакет с бутербродами.

По дороге домой она подсчитывала вслух затраты на похороны и повторяла, что сжигать выгоднее, — выходит вдвое дешевле, чем закапывать. Митенька слушал ее молча.

Дома Гавана наклеила на урну фотографию дочери и убрала в узкий шкафчик, стоявший в углу гостиной. В таких шкафчиках жители городка хранили урны с прахом родных и близких. После этого она откупорила бутылку и включила телевизор.

Митенька посидел в своей комнате, потом прилег с книжкой, но не спалось и не читалось.

За стеной Гавана вдруг заорала во весь голос:

Пахнет в воздухе весной, Соловей старается. Значит, скоро надо мной Парни надругаются!..

Митенька надел куртку и отправился в лес. Ему понадобилось около часа, чтобы добраться до того места, где он ночью закопал тело матери.

Ярко светило майское солнце, было довольно холодно.

Митенька набрал по лесу хвороста, развел небольшой костер, закурил и заплакал. Он плакал в голос, кашляя от табачного дыма и захлебываясь, судорожно дергаясь и кривясь, из носа у него текло, он вытирал рот рукой, стонал и мотал головой, а потом затих, тупо уставившись на тлеющие угли и изредка вздрагивая.

Он не услышал, как из-за деревьев вышла старушка Баба Жа, когда-то известная всему Чудову почтальонка, давно похоронившая всех родных и в последнее время разговаривавшая только с собой. Многие считали ее чокнутой. Она опустилась на корточки рядом с Митенькой, достала из кармана кусок хлеба и протянула мальчику.

— Ты поешь, — сказала она, — поешь хлебушка, Митенька, прими да поешь, и полегчает…