Вера надула губы — она всегда так делала, когда о чем-нибудь задумывалась. Мечта… девочка постоянно грезила, представляя себя то героиней сериала, то обладательницей шикарных ботильонов на высоком тонком каблуке… или вот она никогда не пробовала черной икры и мартини… еще ей хотелось побывать в ночном клубе и завести модную маленькую собачку, но насчет собачки мать сказала, что та всю квартиру зассыт…

Она растерялась. Похоже, Сука Троцкий спрашивал не про ботильоны и не про модную собачку, а о чем-то большом, недостижимом, но на это у Веры не хватало воображения.

— Я научу тебя мечтать, — сказал фельдшер. — Я знаю, о чем ты должна мечтать. О преображении — вот о чем. О том, чтобы стать другой. Понимаешь? Человек без мечты несчастен. Да и мир — тоже.

Вера было испугалась, но он снова заговорил — у него был красивый, журчащий голос, и она успокоилась.

Он рассказывал о долине Наска и египетских пирамидах, об Атлантиде и Стоунхендже, и Вера слушала его с замирающим сердцем, почти ничего не понимая, но млея от счастья: взрослый человек разговаривал с нею как с равной, не язвил, не насмехался и не посылал куда подальше, чтоб не мешала. От зеленого напитка у нее чуть-чуть кружилась голова.

Узнав, что Вера каждый вечер пропадает у фельдшера, мать спросила:

— Не лапает? Нет? Ну ладно… но смотри, импотенты и пидорасы — они хуже маньяков… — И со вздохом добавила: — Лучше б ты уроки учила, а то ведь тебе скоро четырнадцать, а ты только и знаешь, что жопой вертеть…

Сука Троцкий и в самом деле не лапал Веру. Она была для него благодарной слушательницей, другом, которого ему так не хватало. Он никогда не рассказывал о своей работе, о том, с чем имело дело каждый день, то есть о морге и мертвецах, — только о звездах и планетах, о космических путешествиях и инопланетянах. Световые годы, парсеки, пси-лучи, черные дыры, звезды-карлики, планеты-сироты, эксцентриситет, скафандры, анабиоз, гиперпространство, розуэлльский инцидент, энлонавты — вот о чем они говорили, фельдшер и девочка, потягивая волшебный зеленый напиток.