Он не мог закрыть глаза или отвернуться. Страшная рука стала центром мира, его богом, омерзительным и неумолимым. Митенька не мог думать ни о чем другом — он думал только о руке, хотя и не мог рассказать, о чем же именно он думал. Может быть, и не думал, а грезил. Он потерял счет времени. Иногда ему начинало казаться, что рука оживает и ползет по столу, перебирая сине-багровыми пальцами, как уродливое насекомое — лапками, чтобы наброситься, вцепиться, задушить…

— Прошло два дня, — напомнила Цикута Львовна.

— Прошло два дня, — упавшим голосом сказал Митенька.

Два дня — целых два дня — Митенька провел в гостиной наедине с рукой. Он рассказывал ей разные истории и даже читал стихи, чтобы не было так одиноко и страшно. Он уже не понимал, на каком свете находится, пока не пришла Гавана. Она взяла руку и отнесла в кочегарку, а Митенька, едва добравшись до постели, тотчас уснул.

— Два дня, — сказала Цикута Львовна. — Подлупаев, два дня!

— Я не вру, — сказал Митенька. — Вы же знаете, что я правдив, как животное.

Митенька двигался не сходя с места. Он морщил лоб, поправлял длинные жидкие волосы, переступал с ноги на ногу, дергал плечами, выпячивал нижнюю губу, чесался, щурился, моргал и то и дело локтями подтягивал великоватые штаны.

— Можешь идти, — сказала директриса.

Но когда он уже взялся за ручку двери, Цикута Львовна вдруг спохватилась.

— Стихи, Подлупаев! Какие стихи ты читал руке, черт бы тебя взял?

Она вела русский язык и литературу в старших классах.

Митенька обернулся и с готовностью ответил:

Шепот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханье…

— Уходи, — сказала Цикута Львовна, в изнеможении роняя красивую голову на руки. — Уходи, Подлупаев, брысь отсюда, сатана! Брысь!

По ночам Митенька убивал свиней.