— Саша, я из Москвы, студент, — представился я.

— Нина Петровна, — энергично взвизгнула тётка. — Учительница я, деток физкультуре обучаю. А вот в Москве не бывала ещё. Надо проведать, столица все-таки… Я, так, Саша, понимаю, что мы с тобой будем гребцы, — шепнула мне на ухо Нина Петровна. — А вот от этого ханурика толку мало выйдет.

От учительницы физкультуры пахло чесноком, разрушающимися зубами и здоровым спортивным потом.

Третьим членом экипажа был странного вида парень. Мише можно было дать лет двадцать восемь — тридцать. Он был ужасно, патологически худ, кожа его, белая с жёлто-синеватым оттенком, как у бройлерного цыплёнка, лицо с веснушками, глаза, изолированные от окружающего мира очками с толстыми линзами, все это вызывало жалость и почему-то брезгливость.

— Мм-миша, — я понял, почему Нина Петровна прозвала его хануриком. — Миша заикался, шмыгал носом, и пару раз дёрнул шеей. Глаза косили, на щеках его завивались колечками странные бакенбарды, переходившие в белесый пух на щеках.

— Саша, студент.

— Я тоже вечный студ..дент. Считайте, что я в самовольной ака… Ака… Акаддд…

— Академке?

— Вся наша жизнь — это акад..демический отпуск от самих себя…

Миша застревал на согласных.

— Ничего не понял, — смутился я. — Ты о чем, Миша?

— Потому что, от себя не уйти.

— Ааа, — глубокомысленно промычал я. — Ну да, в каком-то смысле…

— Вот я смотрю на нас, и понимаю: все — хорошо забытое старое. Мы бессмысленно копошимся, голоса наши затухают, река течёт, и нет ничего нового под солнцем.

Заикание внезапно исчезло, будто его и не было никогда.

— Так, Эклезиаста я ещё в раннем детстве читал, — отпарировал я. — Нас этим не проймёшь. Предлагаю завязывать с мрачными мыслями, зачерпывать воду вёслами и плыть против течения.