— Ну тогда ладно. — И Кэйсукэ попрощался.

— Дурак он, — сказала Дзюнко, когда он ушел, и покачала головой. — Сначала набирается, а потом болеет.

— Так-то оно так, Дзюн-тян: плохо тем, кто с юных лет с головой не дружит. Никчемные люди. Но у него есть свои достоинства.

— Может, и так. Только он, кажется, ни о чем не думает.

— Молодежь вообще за словом в карман не лезет. О чем говорят — совсем не думают.

Они опять примолкли, думая каждый о своем. Время текло по-разному.

— Миякэ-сан, меня один вопрос волнует. Ничего, если спрошу?

— Что именно?

— Личное. Щекотливое.

Миякэ несколько раз провел ладонью по щетине на щеке.

— Не знаю. Но раз уж спрашиваешь — спрашивай.

— У вас есть же где-то жена, правда?

Миякэ вынул из кармана куртки флягу, открыл крышку и неторопливо допил оставшееся виски. Завинтил крышку и убрал флягу в карман, после чего посмотрел в лицо Дзюнко:

— С чего тебе это вдруг в голову взбрело?

— Совсем не вдруг. Просто подумала… когда Кэйсукэ завел разговор о землетрясении… я посмотрела на ваше лицо. Глаза людей, следящих за костром, — правдивые. Вы же сами когда-то мне это говорили.

— Разве?

— И дети есть?

— Да. Двое.

— В Кобэ?

— Там — дом. Пожалуй, там и живут.

— В каком месте?

— Район Хигасинада

Миякэ прищурился, перевел взгляд на море, затем снова посмотрел в огонь.

— Не называй Кэйсукэ дураком. Не нам его судить. Я вот, например, и сам ни о чем не думаю. Прямо Король Дураков. Понимаешь?

— А больше ничего рассказать не хотите?

— Нет, не хочу.

— Ну и ладно, — сказала Дзюнко. — Но я все равно думаю, что вы человек хороший.

— Проблема не в этом, — покачал головой Миякэ. Концом палки он чертил на песке узор. — Ты, Дзюн-тян, когда-нибудь задумывалась о своей смерти?

Дзюнко, помедлив, покачала головой.

— А я вот частенько.