В автобусе было совершенно пусто. Я сел и закрыл лицо руками, пытаясь отдышаться. Меня охватила паника; в каком-то жутком замешательстве я стал думать, смогу ли купить другого крокодила, если этот, за которым в отсутствие Баси должен был ухаживать, все-таки сдох. Мои размышления прервал неожиданный поворот автобуса направо: вместо того чтобы ехать в сторону Лазенковского моста, мы отдалялись от Вислы. Я вскочил: Что случилось?! – заорал в ярости, объезд, лаконично бросил водитель. Мы ехали по улочкам Саской Кемпы, а время шло. Я старался успокоиться, парой минут раньше или позже – какая разница, коли уж животное голодало неделю, но самое худшее было впереди: на Парижской улице автобус остановился, и водитель объявил, что нарушил расписание и возвращается на конечную остановку. Я пробовал его убедить везти меня дальше, в центр; увы, безуспешно. Начался дождь; под струями воды я пешком добрел до площади Вашингтона, и тут оказалось, что на Иерусалимских Аллеях движение перекрыто, потому что въезд с моста Понятовского заблокирован какой-то демонстрацией. Я сел в трамвай, идущий по Зеленецкой, вдоль реки, но поскольку плохо ориентировался в движении транспорта по Праге,

Мне было душно, я двигался страшно медленно, а время неслось как сумасшедшее. Из Тархомина нужно было вернуться на уровень Гданьского моста, что заняло еще час. В городе начались предвечерние пробки. Когда в сумерках, потный и насквозь промокший, я влетел в квартиру, у меня уже не оставалось никаких надежд. С порога я почувствовал этот запах, вонь разлагающейся рыбы. Я не оправдал Басиных надежд. Вся моя любовь не стоила ломаного гроша и тем более трупа маленького крокодила.

Он лежал там. Лежал на дне аквариума, не шевелясь. Я склонился над ним и с удивлением подумал, что плачу над рептилией, присутствие которой в квартире еще неделю назад вызывало у меня такую тревогу. Но ведь я плакал не над ним, я плакал, представляя Басины глаза, когда она узнает, что я сделал.