Как я не заблудился в этих черных кривых и косых проходных дворах, одному Богу известно. В конце концов, едва не переломав в темноте ноги, мы все-таки оказались возле моего «гольфа». Но как только я уселся за руль, а Нинель плюхнулась рядом на пассажирское кресло, она тут же припала к моему плечу своей довольно-таки впечатляющей грудью и попыталась влепить мне горячий поцелуй.

― Эй, эй, ― пробормотал я, с трудом отлепляя от себя ее призывно открытые губы. ― Я тебя не за этим оттуда вытаскивал.

― А заш-шем? ― удивилась она.

И только тут я с ужасом осознал, что пациентка здорово под кайфом. Причем, судя по отсутствию алкогольных ароматов, обкурилась, если того не хуже.

Но делать было нечего ― не тащить же ее обратно в этот Содом! Поэтому, тяжко вздохнув, я завел двигатель и сказал:

― Поехали, по дороге все объясню.

Объяснить, однако, оказалось не так просто.

Едва я начал втолковывать ей, что меня интересуют девушки, с которыми работал ее отчим, она крепко прижала к груди сумочку и молча попыталась на ходу открыть дверцу машины, чуть не вывалившись наружу. После короткой, но яростной схватки мне удалось пресечь эту попытку суицида -иначе определить стремление покинуть движущийся на скорости восемьдесят километров в час автомобиль я не могу. Притормозив у тротуара, я провел короткий сеанс психотерапии, не последнюю роль в котором сыграли обычные наручники: прикованная за левую руку к рулевому колесу, Нинель вынуждена была согласиться выслушать меня, прежде чем снова сигать в ночь. Тем более, что я клятвенно пообещал отпустить ее сразу же по окончании разговора.

Решив на этот раз зайти с другого конца, я рассказал, что на самом деле в качестве частного сыщика расследую убийство Шахова. А его фотомодели или их родственники ― всего лишь подозреваемые, да и то предположительно.