Но он ни единой душе не обмолвился об ее явлении. Даже Мадлен, даже Туанетта не узнали этого. Он доверился единственно своей виоле и иногда записывал в красной марокеновой тетради, которую Туанетта расчертила нотными линейками, мелодии, навеянные этими свиданиями или собственными грезами. У себя в спальне, где он запирался на ключ, ибо желание и воспоминания о жене иногда побуждали его спускать штаны и рукою ублажать плоть, он поместил рядом друг с другом – на столе у окна и на стене, против огромной кровати с балдахином, которую целых двенадцать лет делил со своей супругой, – красную марокеновую тетрадь и картину в узенькой черной рамке, написанную его другом. Глядя на нее, он всякий раз испытывал прилив счастья. Теперь он стал менее гневлив, и обе дочери отметили это, хотя и не осмелились сказать о том отцу. Сердце подсказывало ему, что в его жизни завершился некий круг. И на него снизошел покой.

Глава VIII

Однажды к ним постучался мальчик лет семнадцати, красный от волнения, как петушиный гребень; он спросил у Мадлен, дозволено ли ему будет умолять господина де Сент-Коломба обучать его игре на виоле и композиции. Мадлен сочла юношу весьма пригожим и пригласила его в залу. Молодой человек, держа парик в руке, положил на стол письмо, сложенное вдвое и запечатанное зеленым воском. Туанетта отправилась за Сент-Коломбом; войдя, тот молча уселся с другого края стола и, не трогая письма, знаком показал, что слушает. Пока мальчик излагал свое дело, Мадлен поставила на стол, покрытый голубой скатертью, оплетенную бутыль с вином и фаянсовую тарелку с пирожными.

Юношу звали господин Марен Маре.

Потом, когда у мальчика начал ломаться голос, его выбросили на улицу, в полном соответствии с контрактом для певчих. И теперь он стыдился самого себя. Он не знал, куда девать руки, его смущала поросль на лице и ногах, голос, то и дело срывавшийся с дисканта на бас. Он вспомнил тот позорный, навеки запечатлевшийся в памяти день – 22 сентября 1672 года, – когда он последний раз прошел под церковным порталом и, ссутулясь от унижения, толкнул плечом тяжелую деревянную позолоченную дверь. Затем он пересек садик, окружавший двор Сен-Жермен-л'Оксерруа.



12 из 46